Швецов поднялся во весь свой немаленький рост, отчего навис над Рацем, как журавль над колодцем, и абсолютно искренне крепко пожал ему руку. Вася принял этот жест как должное, махнул мне рукой, я кряхтя поднялся, и последовал за ним. По дороге мы не сказали друг другу ни слова, но и без этого нам было все достаточно ясно. Вася пошел в столовую, а я отправился к «шишиге» под номером «15–28 КА».

Водитель, о котором Вася мне не сообщил ничего — запамятовал, наверное — оказался похож на доброго медвежонка из детских сказок, только глаза у него были не веселые и лучистые, а сонные и созерцательные. Мне подумалось почему-то, что так выглядят поэты. Наверное, в свободное от службы время он пишет что-то вроде: «Я не рожден для службы царской…» и тому подобное.

— Пятницкий? — спросил я.

— Пятницкий, — ответил он.

— Тогда поехали!

Он встрепенулся, потянулся, сладко зевнул, завел мотор, и мы поехали в отдаленное расположение первого дивизиона. Впрочем, парк располагался еще дальше — почти у подножия гор, рядом с малым полигоном.

Пока мы ехали — пошел дождь. Я чертыхнулся: в самый ответственный момент погрузки, в момент всеобщей сумятицы и противоречивых приказаний, в момент всеобщих шараханий и движений с неба нас будет поливать водой, напитывать сыростью, и превращать торжественный вид колонны в некое грязное подобие. Но к моменту въезда на территорию парка дождь сошел на нет осталась лишь легкая изморось, от которой было свежо, и почти приятно.

Пятницкий пристроился к своим товарищам, и убежал в чей-то кузов играть в карты и пить чай. Не чай, наверное, пить, но мне что за дело — больше всех надо, что ли? Я и сам принялся размышлять — вытащить ли свой согревающий напиток, или все же приберечь для более худших времен? Предусмотрительность победила — мне стало лень лезть за вещмешком, который я так основательно впихнул под сиденье.