Его размышления прервал сержант Кастра.

– Пулемет готов к бою, – доложил он. – Надо ли выставить часового?

Хольц кивнул.

– Да, – сказал он. – Пошли Гольца. Пошли его вниз по дороге. Пусть выберет укрытие, откуда он сможет наблюдать за долиной. Как только он увидит противника, пусть сразу возвращается. Как там дела у Дедоса? Я оставил его с динамитом.

Кастра ушел. Хольц был им доволен. На сержанта можно было положиться, он ответственно готовится к нападению.

Хольц проверил пулемет, а затем посмотрел через небольшое отверстие в окне. Из пулемета простреливался большой кусок дороги. Он увидел Дедоса, стоявшего на коленях в пыли, руки солдата были заняты делом. Чуть подальше Гольц передвигался к небольшому гребню, чтобы занять свой пост часового.

Очень сильно палило солнце, все предметы отбрасывали резкие черные тени. В небе ни облачка. Это был совсем не военный день. Глядя на двор фермы, Хольц испытал приступ тоски по родине. Как абсурдно все это. Какой фарс. Его белая с золотом форма уже ничего для него не значит. Ему очень сильно захотелось опять увидеть Нину. Он представлял ее себе сейчас очень ясно. Высокую, смуглую, оживленную. Да, о ней можно было сказать, что у нее всегда оживленный вид. Она излучала счастливую веселость. Лишь однажды он видел ее печальной, это было перед тем, как он сказал ей: «Прощай». Ни он, ни она не знали, когда они встретятся снова. Было только сознание неизвестности, сопутствующей войне. Хольц знал, что она будет тосковать в его отсутствие. Ему казалось, что его тоску по ней невозможно сравнить с долгими днями тревоги за него, какие выпали на ее долю. Задолго до того, как до нее дойдет весть о нем, у него уже будет все позади.

Интересно, долго ли она сможет оставаться верной его памяти? Абсурдно ожидать, что она будет скорбеть по нему всю жизнь. Ему бы это понравилось или нет? Он не знал.