— Инсценировка для всех троих?
— А что вас смущает? Да хоть для десятерых. Вот мы тут недавно на Пушкинской... Хотя, ладно, не буду хвастаться. Берете этот вариант?
— Хм... — Голос из-за листьев говорил такое, что Борис не мог адекватно это воспринимать. Вместо делового разговора Бориса тянуло куда-то не туда. — А... А откуда вы возьмете трупы для инсценировки? И... Там же труп ребенка будет нужен. Откуда?
— От верблюда. Это уже наша забота. Я же не спрашиваю вас, откуда вы возьмете сто пятьдесят тысяч долларов.
— Сколько?! — Борис вздрогнул.
— Сто пятьдесят. Тысяч. Долларов США. Это за все про все.
Борис посмотрел на пустую аллею перед собой. Он подумал, что голос из-за листьев был очень любезен, когда не спросил его, откуда Борис достанет сто пятьдесят тысяч долларов.
Потому что Борис и сам не знал, откуда он их достанет.
Боярыня Морозова: в темпе вальса
За двадцать минут до отправления поезда Морозова стояла в женском туалете Ленинградского вокзала и с отвращением рассматривала в зеркале собственное отражение. Ей провели «коррекцию визуального образа» — так заковыристо обозвал результат своей работы гример Сева. Теперь Морозова выглядела не то чтобы моложе, не то чтобы обаятельнее или однозначно лучше — теперь она выглядела женщиной иного характера, иного склада ума и иного поведения. Теперь она просто выглядела другим человеком. Настоящая Морозова даже вне работы одевалась преимущественно в черное или темно-синее, простые немаркие цвета, которые помогали затеряться в толпе. Морозова предпочитала носить ботинки, темные джинсы, свитера и мешковатые куртки, скрывавшие силуэт, но зато оснащенные множеством карманов, которые потом можно было набить до отказа хитрыми штуками, необходимыми для работы.