Теперь эта интимная часть тела выставлялась на обозрение всему народу. Странно все это было, странно и непривычно. К тому же, когда она с помощью Севы едва натянула малопристойную юбку, обнаружились следы профессиональных травм, под джинсами незаметные — недавние кровоподтеки, старые царапины и прочие детали, несоответствующие облику дорогой и достаточно ухоженной женщины, которая пешком больше ходит по своей квартире, нежели вне квартиры. И уж совершенно точно эта женщина не карабкается через заборы, не лазает по пожарной лестнице, не прыгает из движущегося автомобиля и не ломает позвоночник питбулю, повисшему у нее на икре. И, уж само собой, не берет у киллера-вьетнамца на память кастет ручной работы, предварительно перерезав горло хозяину кастета.

Сева поохал, поохал, но свою часть работы сделал. И притащил еще колготки потемнее. Теперь ноги выглядели более-менее прилично. Чтобы прилично выглядело то, что повыше ног, Сева сделал вставки под юбку, из-за чего у Морозовой не проходило ощущение, что юбка вот-вот треснет.

Но в зеркале все выглядело хорошо. В смысле — так как и должно было выглядеть. «Видела бы меня сейчас моя мама», — без особой радости подумала Морозова, хотя для ее мамы, вероятно, примерно так и представлялось женское счастье, завоеванное в тяжкой борьбе со скупыми и неблагодарными мужиками. Мама, мама. Туфли на высоких каблуках, классный макияж, сумочка из натуральной кожи, а в сумочке чего только нет... Оружия там нет. Оружие — это забота Монгола, это он должен обеспечить наличие оружия в том купе, где поедет Морозова. Хотя в том-то и вся фишка, что оружие сегодня не должно понадобиться.

— Я выхожу, — сказала Морозова негромко, но достаточно, чтобы это услышали четыре человека в разных частях вокзала.

— Выходи, — отозвался в оглобле очков Монгол. — Все спокойно. Объект в поле зрения. Покупает журналы на лотке. Чемодан при нем.

— Отлично, — Морозова бросила последний взгляд на себя в зеркале, скрипнула зубами и подхватила с пола объемистый полиэтиленовый пакет, нагруженный коробками.