– Залезай, Паоло, – сказал Джимми Бруно.

Паоло сунул руки в карманы и покачал головой.

– Я лучше пройдусь, – он развернулся и пошел по тротуару.

Все трое задумчиво смотрели ему вслед.

– Куда же он, черт побери, направился? – поинтересовался Ральф Блайз.

– Туда, куда должен пойти, – огрызнулся Диморра.

Бруно кивнул, захлопнул дверцу и включил зажигание. Они двинулись по улице вслед за идущим под дождем мужчиной. До кладбища было более двух миль, а ведь Паоло провел два месяца в больнице. Когда он наконец добрался до трех могилок, ноги у него дрожали. Одна могила с большим надгробным камнем – жены, две поменьше – детишек.

Мокрые волосы прилипли к голове, по лицу сбегали струйки дождя. Может быть, он плакал.

Трое вылезли из машины и встали позади него в почтительном молчании, глядя вместе с ним на могилки.

Прошло несколько минут, прежде чем Паоло произнес:

– Дайте мне нож.

Он ни к кому конкретно не обратился, не повернул головы.

Ральф Блайз вытащил из кармана финку и нажал кнопку. Выскочило длинное хищное лезвие.

Паоло взял нож, не отводя взгляда от могилок. Затем приложил кончик острого лезвия к ладони левой руки ниже указательного пальца. Его лицо не дрогнуло, когда лезвие разрезало ладонь от одного угла до другого. Из раны потекла кровь.

Паоло шагнул вперед и положил левую ладонь на верхушку надгробия жены, крепко сжав его толстыми мощными пальцами.

То же самое он проделал над маленькими могилками. Трех мужчин охватила дрожь. Они смотрели на яркие красные пятна на надгробных плитах, видели, как, смешиваясь со струями дождя, кровь стекает по камням.

Это была инстинктивная дрожь, многовековая национальная память о кровавых клятвах, которые произносились на далеком, опаленном и истощенном солнцем острове. Никто из них раньше не видел старинную клятву вендетты. Но они подсознательно чувствовали ее значение.