Сейчас все мы - историки, публицисты, литераторы, просто мыслящие люди пытаемся разрешить вопрос о том, как удалось Сталину ввергнуть страну в ужасающий воображение террор? Где истоки? Ищем их в конце двадцатых годов и очень робко пока заглядываем в годы революции и гражданской войны... Историки должны знать, что когда в ЦК партии возникали мысли о сокращениях в органах ЧК, то сразу же она "раскрывала" контрреволюционные заговоры. В короткие годы нэпа не успели или не смогли ввести деятельность карательных органов в законные рамки, и мы знаем теперь, что и "шахтинское дело", и "процессы "Промпартии", и другие были сфабрикованы тогда, когда власть Сталина не достигла еще той абсолютности, которую получила в дальнейшем. Над этим невольно приходится призадуматься...

"Шахтинское дело" (1928 г.) мне запомнилось лучше, потому что у нас дома много говорили тогда о сыне одного из подсудимых, двенадцатилетнем мальчике, который публично высказался за самую строгую меру наказания для отца. Это не могло не оставить след во мне, восьмилетнем, горячо любившем своего отца. Потом был Павлик Морозов, по идейным соображениям предавший своего отца. Вот когда уже были извращены нравственные понятия, и это, несомненно, пришло из гражданской войны, разрушившей все семейные узы, когда сын шел против отца, брат против брата.

Из многочисленных свидетельств, с которыми я ознакомился в процессе работы над "хроникой", для меня - хотел я этого или не хотел - возник неизбежно очень сложный и трудный вопрос: не превысила ли партия, защищаясь, "меру необходимой обороны"? Не было ли ее бедой то, что она, находясь долгие годы в подполье, вне закона, испытавшая царские тюрьмы, каторги, сочла возможным посчитать завоеванную в революции власть как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную? И пренебрегла опасностью того, что этим вступает в непримиримое противоречие с провозглашенными ею самой демократическими идеалами революции, что этим может извратить сами эти идеалы...