Я говорю – он пьет. Потом я решил прибегнуть к ограничениям. Никаких денег, строжайший надзор, две недели пробыл с ним неотлучно, в Сенкт-Моритце... Мы целыми днями сидели на озере, наблюдали за лебедями под дождем (там непрерывно лил дождь), но он все же ухитрялся напиться, пил ночью (у нас были отдельные номера), видимо, какой-нибудь гостиничный швейцар или носильщик втихомолку от меня добывал ему спиртное, и к утру он был совершенно пьян.

Оба то и дело поглядывали на освещенное окно второго этажа – комнату пьяницы, но увидеть что-либо отсюда было нельзя, разве что часть потолка.

– Третий способ тоже не принес ощутимых результатов. Хотя я очень рассчитывал, что рукоприкладство – пощечины, тумаки, встряски – вынудят его задуматься хотя бы о том, как их избежать. Всякий раз, заставая Давида пьяным, я его бил, причем сильно, по-настоящему. Сын всегда относился ко мне с почтением, да если бы и вздумал взбунтоваться, я в его в порошок стер. Но он только плакал и пытался объяснить, что это не его вина, что он и хотел бы бросить, да не может. В общем, спустя какое-то время я поставил крест и на телесных наказаниях.

– Что, нашли другой способ?

– Нет. Просто вызвал врача, все ему объяснил и получил ответ, что единственное средство – положить сына в клинику для алкоголиков.

Да уж, средство – лучше некуда! Ну подлечат немного парня, а выпустят из клиники, и все начнется снова. Вслух он своих мыслей не высказал. Это сделал за него Аузери.

– Я и раньше подумывал о клинике, но почти уверен: он, как только выйдет оттуда и останется один, сразу примется за старое. Ему нужны друзья, женщины...

Аузери предложил ему еще сигарету; они закурили. В ночном воздухе уже ощущалась сырость.

– Да-да, главным образом женщины. Я ни разу не видел моего сына с девушкой. Не поймите меня превратно. Женщины ему нравятся, я это вижу по тому, как он на них смотрит, и, по-моему, он не раз обращался к профессионалкам.