Судя по карте, отсюда до северного конца Стрелки было километров пятнадцать. "А впрочем, - подумал он, - туда, до самого конца, сейчас вряд ли доберешься". Геническ стоял на горе, и месяц назад Лопатин сам смотрел оттуда, сверху, на Арабатскую Стрелку, похожую с горы на очень широкое, желтовато-серо о шоссе, идущее прямо через море. Немцы, которые теперь сидели в Гепнческе, наверное, просматривали далеко вглубь все, что было на Арабатской Стрелке.
"Смотри там, у Пантелеева, а то и сам угробится, и тебя угробит, я его знаю", - вспомнил Лопатин телефонный хохоток редактора, и его передернуло при мысли о немцах, которые смотрят на Арабатскую Стрелку сверху, из Геническа. Ему захотелось потянуться и выдохнуть из себя что-то холодное, неприятное, проползшее внутри живота. Это был один из тех приступов страха, которые Лопатин знал за собой, и, как всегда, ему показалось, что другие могут заметить это. Он обернулся и взглянул на Пантелеева.
Но Пантелеев по-прежнему сердито ходил по берегу, думая о чем-то споем.
- Эй! - услышал Лопатин вместе с отчаянным скрипом тормозов пронзительный женский голос. Прямо перед ним остановилась полуторка, за рулем которой сидела белобрысая девушка в голубом выцветшем платье и белой запыленной косынке. Даже через стекло кабины было видно, какие у нее отчаянные голубые глаза и веснушки, такие крупные, какие бывают только у огненно-рыжих мальчишек.
- Эх, товарищ командир, - весело крикнула девушка, спрыгивая с подножки грузовика, - через вас мотор заглох! Хотела задавить, да пожалела!