Пантелеев, проводив взглядом весело побежавшего к своим бойцам лейтенанта, с угрожающим видом повернулся к молча стоявшему рядом с ним комиссару полка, черноволосому старшему политруку, и - вдруг раздумал. Комиссар, в противоположность Бабурову, все-таки догпал его: не побоялся в эту явно невыгодную минуту явиться ему на глаза. Впереди, очевидно, бой, а там, к вечеру, будет окончательно видно, кто чего стоит - и Бабуров, и комиссар полка, и командир этого батальона, если он еще жив, и лейтенант, который сейчас грузится на машины вместе со своей ротой, и многие, многие другие люди.

- Садитесь с нами, поедем, - сказал Пантелеев комиссару полка.

Машина снова тронулась. Через километр она остановилась у позиций морской батареи. По обеим сторонам насыпи, в полусотне метров друг от друга, стояли четыре тяжелых морских орудия на тумбах. У орудий была морская прислуга. Лопатин еще издалека, из кузова машины, увидел черные бушлаты моряков.

Командир батареи - морской лейтенант-артиллерист - вышел на дорогу к остановившейся машине. Пантелеев вылез ему навстречу; он не любил разговаривать с людьми, высунувшись из кабины.

Артиллерист был высокий и худой; черные клеши его брюк подметали пыль на дороге, на свежем бумажном синем френче блестел значок мирного времени "За отличную стрельбу". У него было долгоносое лицо и белесые, казавшиеся подслеповатыми глаза.

- Разрешите д-д-до-ложить... - сильно заикаясь, сказал он. - Вч-ч-ера в д-д-двадцать п-пятнадцать...

- Вы что, от рождения заикаетесь? - перебил его Пантелеев. - Или вас немцы так напугали? И вообще, что вы тут все заикаетесь? Один заикается, другой заикается! - неожиданно для себя крикнул Пантелеев; все накопившееся в нем за утро раздражение прорвалось в этом крпке.

- Я з-з-заикаюсь о-от р-рождения, - еще сильнее заикаясь, ответил побледневший артиллерист. - И я н-н-не понимаю, по какому п-праву вы, т-товарищ д-дивизионный комиссар, п-позволяете себе...