Здесь Сарамаго как бы скрещивает двух библейских персонажей — Каина и Агасфера, но это, вероятней всего, дань требованиям жанра: герой должен быть один, причем именно такой, какой нужен автору — бунтарь и скиталец, свидетель и участник. И еще он зачем-то нужен богу (герой, а не его автор) — не из милосердия же в самом деле тот оставил его в живых! Может быть, ему просто стало скучно среди покорных его воле людей? Понадобился оппонент — не равный, но хотя бы независимый? Если так, то бог явно просчитался, потому что «история людей есть история всех недоразумений, что вышли у них с господом, ибо ни он нас не понимает, ни мы его».

При чтении «Каина» возникает ощущение, что в этой книге действует какой-то другой бог — не тот, что был в «Евангелии от Иисуса». «Боги подобны бездонным колодцам, заглянешь внутрь — не увидишь даже собственного отражения». Откуда такое отчуждение? На первый взгляд, Сарамаго противоречит сам себе. Если бог — порождение человека, как он может не отражать своего создателя? Но проблему можно рассмотреть и под иным углом — как вечный конфликт отцов и детей. Возможно ли такое: бог — ребенок? А почему бы и нет? Человек — дитя природы, бог — сын человеческий. Сын, а не отец. Вот и третирует дитя родителей, не желая на них походить. Самоутверждается.

Не знаю, имел ли писатель в виду подобный вариант, но бог из его последнего романа и в самом деле более всего напоминает избалованного, эгоистичного ребенка, не видящего особой разницы между добром и злом. Его нравственные принципы очень наглядно им же самим в книге и охарактеризованы: «Я наделен совестью столь гибкой и подвижной, что она неизменно соглашается со всем, что бы я ни делал». Это действительно другой бог — deus ludens, бог играющий, забавляющийся. Он похож на сына медиамагната из французской комедии «Игрушка» — тот тоже был не прочь поманипулировать живыми людьми. И подобно герою Пьера Ришара, игрушкой для всемогущего карапуза становится Каин.