— Ты че? Очумел? Какая порода с алиментами? Да я уж давно осыпался и опал! Чего ты ко мне пристаешь? Ни в чем не грешен!

— Выходит, я стемнил? А ну, пошли ко мне в избу, глянем кто брехун! — схватил Петровича за локоть и, мигом перескочив с ним дорогу, втолкнул в калитку, куда Василий не входил уже много лет.

— Давай! Заруливай! Глянь на свое потомство! — затащил Петровича в избу и указал на корзину, в какой удобно развалившись, лежала кошка, сплошь облепленная еще слепыми котятами.

— Вишь? Врубился? Все твои, на вас как капля в каплю схожие!

— А я при чем? Коты наши любятся много годов, сам знаешь. А за что меня срамишь?

— Коты? Ты молоко этим выблядкам неси! Иль не знаешь, что корову не держу. Ты ж у себя имеешь дойную. Вот и обеспечь, покуда их не утопил всех до единого, — взял одного котенка в руки:

— Гля, Васька, он весь в тебя! Такой же пегий, уши лопушистые, а горластый до жути! Едва его высрали, он уже базарит! И все матом! — положил котенка к кошке.

— Сколько ж принесла?

— Восьмерых! Не поскупилась.

— Чего ж с ними делать станем? — сокрушался Василий.

— Топить не могу, рука не наляжет. Человечья иль скотская это жизнь — губить ее грех. Раздам людям в городе. Нехай живет наше семя, — вздохнул трудно и сказал:

— Сын из зоны вернется через неделю. Уже звонил мне. Документы ему оформляют для воли. А у меня дом разваливается. Весь как есть на корню сгнил. Сам знаешь, я в плотницком деле ни в зуб ногой. А нанимать не на что. Уже голова нараскоряку, что делать буду? Обложить бы кирпичом и сам смог. А потолки на головы упадут, полы провалятся. Оно и стены не легче. Помог бы, а?

Василий обошел дом, тот за годы и впрямь заметно обветшал, состарился. Покосившиеся окна и двери смотрели на хозяина окривело, скрипели, визжали на все голоса.

— На кухне уже доски вконец сгнили, — пожаловался хозяин.