Я с трудом Васильича растолкал, хотел уж использовать вернейший способ - отливать его холодной водой. Наконец, я его "осилил". Встал он (хоть и хмельной еще, но уже кой чего соображал), умылся с похмелья и выпил еще стакан крепчайшей самогонки, выпросив ее у жалостливой Нюры. Но это он сотворил украдкой от меня. Попросил бы он у меня, так я бы ему такую самогонку устроил - век бы помнил. Да у него, пожалуй, слабость-то половая не психическая, а от самогонки и есть. "У психиатра еще лечился, ему у нарколога лечиться бы надо. Пьянь окаянная!", - я матерился про себя (в голос неловко, рядышком подсмехалась Нюра), когда тащил опять захмелевшего Егория. Уснул он у меня дома, в городе, но даже на спящего Дуська бы, наверное, шипела и топорщила шерсть. Кстати, а где Дуська? Я обошел обе комнаты, звал ее и ласково, и угрожающе, но толку - пшик. Форточка, закрытая перед моим отъездом в Ильинское, была открыта настежь. А Дуськи не было! Ну, и дрянь! - выскочила, видать, в форточку. А открыла как? Это ведь, если она на улицу удрала (а больше некуда, в квартире ведь ее нет, и форточка открыта), так ее, непривычную к нашему двору и к улице вообще, и собаки растерзать могут. Было уже у нас во дворе такое. Да и забрать ее мог кто-нибудь, до чужих кошек охочий. Еще бы! - пушистая и необыкновенного, бежевого (да-да, бежевого, а не красного, как сказали бы профессиналы-кошатники) окраса Дуська привлечет своей красотой любого. При включенном свете в комнате с распахнутой форточкой и кактусами на подоконнике я, вдруг, заметил, как Дуська, моя Дуська, с довольно толстой ветви тополя, растущего под окнами дома, осторожно перебирая мягкими своими шелковистыми лапками, потихонечку подбирается поближе к открытой форточке. От ветви до форточки оставалось метра полтора-два. Кошка стояла теперь на ветви тремя лапками, пригнувшись трусливо, а четвертую, переднюю лапу вытягивала в сторону форточки, словно прощупывала: насколько плотен воздух, и сможет ли он удержать ее на случай, если Дуська надумает пробежать до окна.