Я предложил ей конфету из тех, что нес на угощенье одиноким старушкам в деревеньке Выселки. Она взяла конфету без благодарности, молча, положив ее рядышком с собой на бревне. Знаете, посмотрел на нее, а сердце от глаз ее тоскливых у меня так и рвется, так и рвется, до того мне ее - и сам не знаю, почему - жалко стало. Бывало и с Вами такое? - а со мной впервые! -Нет, пропала, пропала она, - заговорила теперь уже тетя Поля. - В прошлом году, правда, она убегала уже к матери своей непутевой в город. Тосковала по ней. Хоть и пьющая да гулящая у меня дочь, а Зое, внучке моей, мать родная. Муж у дочки моей, Вальки, из военных, старше ее на двадцать лет был. Пока жив был, так хорошо они жили, а Валька не пила, не курила, порядочная была. Умер вот, уж два года как похоронили, с сердцем у него что-то плохо стало, перетрудился, видать, на даче. В квартиру свою на третьем этаже мешок с картошкой нес, и стало ему невмоготу с сердцем: и защеми-ило, и защеми-ило: Вызвали скорую, до больницы довезти только и успели, а он уж помер. Очень он хороший человек был, царствие ему небесное. Вот с тех самых пор и запила моя дочь, загуляла, а внучка Зоя видела ведь постоянно распутство это окаянное. Это ведь до чего допиться надо, чтобы все из дому вытащить да потом и пропить! Последние мужнины военные штаны хоть бы для памяти оставила - так, нет же, и их пропила! Это ж когда конец будет этому алкоголизму проклятому, что он судьбы людские калечит до такой распоследней несуразности? А еще больше внучке он досадил, сделал ее замкнутой и задерганной - алкоголизм этот, что у матери ее родимой. Полина Галанина опять зарыдала, но теперь сразу в голос. Я успокоил ее тем же средством, упомянутым выше. -Ну, а теперь Зоя, может, опять у матери? Какая-никая, а все мать, вот ее и тянет к ней. Была ли ты у нее, у Валентины-то? -Была. Я ведь, дура этакая, раз у Зои такое уже бывало - сбегала она к матери сразу-то к Вальке не поехала. Думаю, пусть побудет Зоя у своей матери малость, раз приспичило, а там и съезжу да заберу опять в село.