Наши судороги под расплющивающей пятою, Наши пытки и наши казни запечатлей!

И Солженицын еще подростком решил, что он должен написать роман, в котором правдиво расскажет о революции, а потом писал свои произведения и в лагере и в ссылке. И только в рамках этого грандиозного движения сопротивления, физического и духовного, можно, мне кажется, оценить роль Шостаковича.

В этом движении Шостакович был совершенно особенным участником. Особенность его заключалась, прежде всего, в особенности его языка — музыки. Язык этот не имеет однозначной словесной интерпретации, не может быть переведен в слова и потому мало доступен и деятелям ЦК, и деятелям ЧК. У них был, конечно, свой здоровый нюх и то Сталин заявлял, что у Шостаковича вместо музыки — сумбур, то Жданов обвинял его в формализме. Но явно они не понимали масштаба его музыки как социального явления. И хотя вся его жизнь состояла из притеснений или их ожидания, хотя время от времени его произведения запрещали исполнять, но через некоторое время запрет снимался. А. Ахматова в это время должна была давать заучивать наизусть «Реквием» по частям своим друзьям, чтобы так его хранить для будущего. И Солженицын заучивал свои произведения в лагере наизусть и только так хранил. Даниил Андреев в стихотворении-молитве говорит:

Помоги поэмы, те, что ночью Создавать повелеваешь Ты, В щель, не предусмотренную зодчим Для столетней прятать немоты. Научи, как светлого венчанья, Ждать бесцельной гибели своей, Сохранив лишь медный крест молчанья, Честь и долг поэта наших дней.

Это был символ веры русской литературы того времени. А. Шостакович «медного креста молчанья» не нес, его музыка звучала по всему свету и у нас радио доносило ее до самых глухих углов.