У нас в Израиле, это, слава тебе, Господи, невозможно. У нас хорошая книга пока еще ценится выше занимаемой автором должности, у нас писатель может в любую минуту бросить вызов негодной, даже враждебной власти, не страшась её недовольства и не соглашаясь на ее анестезирующие подачки. Он волен писать то, что наболело у него на душе, что его тревожит и волнует. Истинное писательство — это не ремесло, а, если угодно, призвание, подобное пастырскому служению.

Как говорил покойный отец, продевать нитку в иголку может каждый, но не каждый может шить. Продевать нитку, то есть обмакивать в чернильницу перо, я научился рано, но «шить», то есть по-настоящему писать, — начал несколько позже, когда набрел на свою тему, которую сухо можно сформулировать так: «Судьба литовского еврейства на протяжении более полутора веков». Замахнулся я, прямо скажем, на что-то большое, непосильное для одного человека, и в те далёкие времена почти безнадёжное, ибо антиеврейская установка в литературе, спущенная с кремлёвских высот, казалась бессрочной и незыблемой. Она длилась долго, очень долго — до появления в славившемся своим безупречным антисемитизмом журнале «Октябрь» ледокольного с точки зрения крамольной тематики романа Анатолия Рыбакова «Тяжёлый песок». Однако и после «Тяжёлого песка» никто установку не отменил — прежние запреты мирно уживались с регулярными официозными клятвами, что у нас-де «еврейского вопроса» никогда не было и не будет.

До сих пор перед моими глазами маячит письмо-уведомление из журнала «Дружба народов», как бы самим Всевышним предназначенного для публикаций произведений не только грузин и бурятов, латышей и литовцев, татар и армян, но и других.