Пани Крыся с нескрываемым удовлетворением объявила мне, что все мало-мальски ценное в этом доме является моей собственностью, поскольку принадлежало моим родителям. Серебряные подсвечники, серебряная посуда, старая фарфоровая супница, настоящий Хелмонский на стене, антикварный комод, яшмовые напольные часы, драгоценности, о которых я ничего не знала, а кроме того, фотографии. Четыре альбома фотографий, среди которых был свадебный портрет моих родителей и многочисленные снимки времен их молодости. Это меня потрясло. Родителей я не помнила, не имела ни малейшего представления о том, как они выглядели, и мечтала увидеть их во что бы то ни стало.

Тем тетка меня и держала. Сказала, что покажет мне снимки и даже отдаст, если заслужу. Я отлично понимала, что та врет, лгуньей она была патологической, ведь сколько лет вдалбливала мне, что после моих родителей ничего не осталось, но вопреки разуму я не теряла надежды. Бывала у нее не реже раза в неделю, стараясь изо всех сил заслужить фотографии, оплачивала ее счета на почте из собственных денег, приводила мастеров для всяких починок в этом разваливающемся доме, терпеливо выслушивала нарекания, ругань, претензии и жалобы на многочисленные болезни, бегала за лекарствами, и при всем при этом сладостным утешением служила мне мысль, что я здесь больше не живу. Возможно, моя ненависть утихла бы, если бы сама тетка не позаботилась о том, чтобы ее разжечь.

Она страшно разозлилась на меня, когда я исчезла на три недели. Первый раз в жизни я осмелилась выехать на море, за что и была наказана, хотя предупреждала о своем отъезде. Предупреждение тетка не приняла во внимание и по моему возвращению объявила, что, видно, те альбомы мне больше не нужны, поэтому она и не будет их хранить и один уже даже сожгла. В доказательство продемонстрировала мне кусочек обугленной обложки. Я не убила ее тогда, хотя удержаться стоило больших усилий. Позднее, придя в себя, сообразила, что, во-первых, ей негде было их сжечь, не над газом же, а во-вторых, она, без сомнения, опять врет.