Ворота пронеслись мимо. Пора!
Он дал левой машине "полный назад", и "Жорес" послушно занес корму влево, поворачиваясь носом к каменной стенке, мимо которой он только что прошел. Теперь он должен был остановиться на месте, закидывая корму, чтобы потом задним ходом подойти к своему месту у противоположной стенки гавани. Белосельский метнулся к кормовым поручням посмотреть, как проходит корма, и тотчас увидел внизу, на палубе, у торпедных аппаратов - командира, старшего механика и Любского. Они стояли (или так показалось?) с видом людей, наблюдавших агонию затравленного зверя. Он густо выругался молча, про себя, - давнишним, проверенным матросским загибом в бога, в веру, в весь царствующий дом, - отскочил от поручней, как ужаленный, и носом к носу столкнулся с рулевым старшиной Портновым, членом бюро коллектива.
- Тебе чего?
- На штурвал стану, штурман прислал, - сказал тот вполголоса, серьезно и безоговорочно, и потом громко добавил: - Разрешите заступить на штурвал, товарищ командир, Грудского штурман требует на корму.
У Белосельского точно лопнуло что-то внутри, и бешеная злоба, с которой он только что отскочил от поручней, обернулась ясным и холодным весельем.
- Станьте на штурвал, товарищ старшина, - сказал он преувеличенно четко. - Товарищ Грудский, идите к штурману!
Портнов торопливо прошел к штурвалу, и тотчас Белосельский стал рядом с ним у машинного телеграфа и сдвинул обе ручки на "полный назад": очевидно, он чего-то не рассчитал, и миноносец очень быстро шел на стенку.
- Разогнали очень, - сказал Портнов, тревожно оценивая расстояние до стенки. - Эх, разогнали! - повторил он, досадливо щелкнув языком. - Как его, чертяку, удержишь... Самый полный назад надо!
Белосельский послушно звякнул телеграфом и оглянулся на корму. Бурун заднего хода кипел за кормой, но миноносец по-прежнему, хотя и медленнее, двигался вперед.
Белосельский почувствовал неприятный холодок вдоль спины. Он оглянулся еще раз и тогда в люке машины увидел голову младшего механика Луковского. Тот с беспокойством вглядывался в надвигавшуюся стенку. Белосельский махнул ему рукой и сделал выразительный жест: "Осади!"