- Аким Иваныч, - сказал он молящим шепотом, сделав насмерть перепуганное лицо, - дозвольте неофициально... я ж не на вахте, ей-богу...

Белосельский взглянул на него и едва удержал улыбку.

- Не паясничайте, штурман. Учили бы лучше товарищей, как себя держать.

- Аким Иваныч! Как перед богом... Люблю классный фитиль, это же красота, кто понимает, но тут... ох, и хай будет! - Он схватился за голову. - Он же скандал подымет и вас с нутром и с перьями съест, три дня носить будет, выплюнет, обратно съест и не выплюнет, так и погибнете... Я понимаю, печенка в вас играет после камуфлета со шлюпкой. А вы плюньте и берегите здоровье, черт с ней, со шлюпкой! Ей-богу, не то бывает... Я тоже, как первый раз на девиацию выходил... боже ж ты мой: стою на мостике, тут тебе и магниты, и таблицы, и справа банки, и слева стенка, а корапь прет, а море тесное, а посоветоваться не с кем, а амбиция играет... словом - тоё-моё, зюйд-вест и каменные пули...

- Ладно, штурманец, в каюте поговорим, - сказал Белосельский, почувствовав, как дрогнуло в нем сердце при напоминании о шлюпке. - Следите за курсом. Тут тоже море тесное.

- Есть следить за курсом, тут море тесное! - гаркнул штурман, выпучив глаза, но и в самом деле пошел к путевому компасу. Белосельский проводил взглядом его высокую и смешную фигуру. За всем этим балаганом как-то не поймешь, на чьей он стороне, - хорошо хоть сейчас не подвел с артиллеристом...

Он выставил лицо на ветерок, за обвес, и снизу донеслось быстрое шипенье воды. Он опустил голову, вглядываясь в неподвижно стоящую под мостиком разрезную волну и оценивая происшедшее. Переборщил?.. Нет. Урок к месту. Иначе с миноносцем ничего не сделать, начинать надо с комсостава отсюда идет и Плоткин с его проповедью о трудовой дисциплине, и комендорская вольница, и комиссарские теории о сплочении. Сделано правильно, но будут неприятности. Командир, конечно, поддержит Любского, да и комиссар подгадит...