Мужчина говорил громко, и я отчётливо слышала его слова.

— Вы, видно, полагаете, пани Эмилия, что всех перехитрили? Но ведь покойница пани Юлия завещания, кажется, не переписывала? Собственной рукой перед смертью все отписала внучке, разве нет?

Тётка отвечала ему значительно тише, я слышала только свистящее шипение, по которому догадалась, что она в бешенстве. Гость продолжал орать:

— Уж мне-то такие вещи говорить не надо, ребёнок много не съест, водки не пьёт, а ведь они были люди не бедные. А внучка-то об этом знает? О, уже вижу, что не знает. Нетрудно было догадаться…

Каким-то образом тётке удалось его утихомирить. Смысл его речей дошёл до меня позже, тому невольно помогла пани Крыся. Пани Крыся, должница, возвращавшая долг порциями, пришла как раз на следующий день и ядовито заметила что-то о том, как обдирают бедную сироту. Я услышала се слова, потому что дверь в комнату была открыта, а я в это время шла из ванной в спальню. Пани Крыся смотрела на меня, тётка тоже глянула в мою сторону, и меня вдруг поразило выражение её лица. Я поняла, что бедная обдираемая сирота — это я!

Несмотря на такое житьё, в кретинизм я не впала, голова, слава Богу, работала. У меня появились подозрения. Сбежав с урока, я отправилась к дому моей покойной бабушки. Я смутно припоминала, что соседка была давней бабушкиной приятельницей, и, как оказалось, не ошиблась.

Я застала старушку дома и представилась. Мой визит её очень взволновал. О финансовой стороне дела я спросила напрямик, мотивируя вопрос беспокойством, не объедаю ли я мою тётю, старую беспомощную женщину.