- Никуда не денется. Может, по нужде отлучился.

Когда рота выходила из лесу, объявился Кулагин, сутулый, сухотелый солдатик неопределенного возраста, с разноцветными глазами: карий смотрел виновато, серый - нагло.

- Где был?

- Там... - Кулагин неопределенно повел рукой.

Я учуял запах самогона и рявкнул:

- Не виляй! Где был?

Серый, наглый глаз:

- Ну, у колхозников...

- Не нукай! Как стоишь перед офицером? Распустился!..

Кто тебе разрешил уйти на хутор?

Карий, винящийся глаз:

- Та я думал, товарищ лейтенант... управлюсь быстренько...

Землячков повидать...

- Повидал! Самогону хлебнул?

- Трохи, товарищ лейтенант! Земляки же, белорусские, про артельное хозяйство покалякали, я ж бывший звеньевой, полевод...

А пилы да топора все равно не было свободных!

Экий ты, бывший полевод, нерасторопный малый, а твоему взводному топорик и пилочка достались. Зато насчет хутора ты оказался расторопным. Этот хутор, где обосновалась группа колхозников из Белоруссии, у наших командиров сидел в печенках.

Одноногий председатель колхоза из-под Барановпчей и два пожилых бригадира выявляли по округе и собирали в гурты угнанный немцами скот, а погопщпцы, отборные, кровь с молоком девчата, больше крутили с солдатами, угощали пх первачком, вон и Кулагин повадился. Здесь я подумал: "Ты, лейтенант Глушков, крутишь любовь, а им нельзя? Они ведь не хуже тебя понимают, что войне капут!"

- Значит, нарушаешь воинскую дисциплину. Кулагин?

- Трошки, товарищ лейтенант...

- Нехорошо это!

Теперь оба глаза - и серый, и карий - виноватые: - Нехорошо, товарищ лейтенант... Я что ж? Я ж ничего ж...

Исправлюсь...

Ротная колонна во главе с капитаном вытягивается на шоссе, уходит, а я все разбираюсь с автоматчиком Кулагиным. Говорю проникновенно:

- Посадить бы тебя на "губу", Кулагин. На полную катушку!