Не через час после обеда в ресторане, а вообще в жизни. “В ближайшие несколько лет я не собираюсь совершать никаких революций в моей жизни. Буду писать книги и публиковать их, становиться все более известным”, — серьезно отвечает герой. “Ну а потом?” — “Когда ты очень известен, можно употребить известность на что хочешь. Можно пойти в политику, основать религию или партию...” (“Кончался октябрь 1983 года” — такова последняя фраза рассказа).

Религию Лимонов пока не основал, а вот партию, как к ней ни относись, — создал. Однако повествование о первых шагах писателя на родине, о партстроительстве, союзниках, противниках, съездах НБП, их акциях и расколах внутри партии — на редкость монотонно на фоне других — взрывных, шокирующих книг Лимонова. Кончается оно сценой ареста — писателя везут в Лефортово, обыскивают, осматривают и под конец открывают железную дверь камеры. “В камере были три металлические кровати, окрашенные синей краской. Я положил на одну из них матрас и сел. Сцена из классического романа”.

Книга “В плену у мертвецов”, вышедшая в конце 2002 года в таинственном издательстве “Ультра. Культура”, кажется, начинается там, где кончается предыдущая, — с описания тюремной камеры. Но это не продолжение “Моей политической биографии”. Скорее это продолжение литературной традиции (как ни дико звучит слово “традиция” применительно к книгам Лимонова), заложенной “Записками из Мертвого дома” Достоевского, сплав автобиографии и очерка. Не случайна и перекличка названий. “В плену у мертвецов” — наверное, первое в русской литературе описание тюрьмы, написанное в самой тюрьме.

Тихие коридоры следственного изолятора ФСБ, прогулочные камеры на крыше крепости, покрытые сверху решеткой и сеткой, молчаливые Zoldaten (как коротко называет Лимонов охранников, избегая слова “вертухай”, чтобы “не давать себе труда разбираться в их разнокалиберных звездочках”), однообразный тюремный быт.

Сокамерники: персонаж