«В женщине всегда живет здоровый инстинкт надежды на силу и мужество спутника, на его… способность заложить фундамент и балки большого счастья, — писал молодой критик, комментируя растерянность арбузовского Ведерникова в разговоре с любящей его Ольгой. — Это не помешает настоящей женщине пойти за другом на «край света», на баррикады, не оставить его, если он откажется от этого счастья во имя большого принципа, большой идеи. Но никогда не простит она ему ханжества и безволия, не ответит материнской улыбкой на заячьи полунамеки, на этот переполненный тайной надеждой вопрос: «Это перестало тебе казаться счастьем?» — на все, чем пытается утешить ее эта лирическая размазня… Много приличней, не говоря уже о сердечности, было бы молча все обдумать и взвесить, а затем обрубить, но решительно и бесповоротно. Но травить надеждами, отмалчиваться, размышлять вслух… откуда же у этой прекрасносердечной Ольги так много выдержки, чтобы еще улыбаться… и так мало женской гордости, чтобы в отчаяния сжимать руки нашкодившей малютки и чтобы не встать и не плюнуть ему в лицо одной из тех уничтожающих фраз, которых побаивается «сильный пол», частенько пасующий перед прекрасным!»

А ведь молодой ученый Ведерников был и потоньше, и похитрее, и пообразованнее шофера Пронякина. Уж скорее он походил на горышинского интеллигента в штурмовке. И, тихонько уходя от ответа, предательски предоставляя женщине взять на себя ответственность за все, Ведерников, наверное, лепетал про себя благородные слова о том, что женщина самостоятельна и свободна, что она равноправна с ним и что на все есть ее собственная воля.

Нет, Пронякин не смог бы так… Пронякин обрубил сразу.