«Глядя на нас, израильтяне думали, что с нами что–то не в порядке. Потому, что те, кто «в порядке» – погибли. Через некоторое время я изменил свое имя и когда меня спрашивали откуда я, то я говорил – «Петах–Тиквa». Почему Петах–Тиква? Потому, что в этом городке жили новые репатрианты не знавшие иврита, а лишь идиш и другие языки. И вопросов больше не было. Раз ты из Петах–Тиквы, что ты можешь рассказать? Да и я не должен был рассказывать, откуда, что и почему?». Марек Эдельман, первый зам. командира восстания Варшавского гетто Мордехая Анилевича говорит об оставшихся в живых бойцах:

«Антек и Цивья после войны уехали в Израиль. В течение нескольких лет там вообще никто не помянул нас добрым словом! (Израильтяне) говорили, что лишь они – еврейский народ потому, что воюют с арабами. Про нас здесь говорили: «шли как стадо на бойню». И поныне эти новые евреи уважают лишь себя. Они отрезали себя от еврейского народа в Европе и делают вид, что способны создать свою культуру! Они стерли сотни лет.. столетия замечательной истории».

Эдельман понял политический смысл того, что Казик Ратейзер чувствовал интуитивно. Без самоубийства в бункере по улице Мяла, 18, где размещался штаб Анилевича, восстание в Варшавском гетто не стало бы частью сионистской морэшет а–крав — «традиции боевой славы». Факт, что после восстания уцелели десятки бойцов, воевавших в партизанах и участвовавших в Варшавском восстании 1944 г. не стал частью израильской истории. Вошло в официальную в боевую традицию Государства Израиль лишь то, что связано с самоубийством во славу еврейского народа, светской версии жертвенной смерти во имя прославления имени божьего — кидуш а–шем.

Вокруг да около, медленно и осторожно спрашивает Анка Групиньска. Казика Ратейзера снедают сомнения. Были ли смысл в этих боях, если можно было бы бежать?

«Несколько лет назад я был в Варшаве с группой нашей молодежи из Израиля. По дороге в Умшлагплац экскурсовод сказал: «Это путь героев». Я закричал: Каких героев?! О чем ты говоришь? Мы что, победили? Разве я мог защитить своих родителей в гетто? И разве я мог защитить хоть кого–нибудь?