“В коллективизации была сделана установка на батрака, на бедняка, на безынициативного работника, — записывает в дневнике Абрамов.— И сегодня подряд все б а т р а к и”.
Конечно, не требовалось проводить грандиозный социальный эксперимент, чтобы убедиться, что бедность бедняков проистекает не от богатства богачей и что от уничтожения последних бедные богаче не станут. Адам Смит, считавший, что свободная игра корыстного интереса, в конечном счете вызывающая увеличение выпуска продукции и тем самым рост всеобщего благополучия, хоть и был опровергаем Марксом, но в результате Маркса опроверг.
Сторонников свободного рынка и частного предпринимательства и до Октябрьской революции в мире было никак не меньше, чем сторонников экспроприации экспроприаторов и планового хозяйства. И не такие уж слабые умы предупреждали желающих разрушить “мир насилья”: не разрушать надо, а работать. Преобразовывать. Но... “А справедливость?” — восклицает Саня Лаженицын (“Август четырнадцатого”) в беседе с Варсонофьевым, утверждающим, что лучший строй “не подлежит нашему самовольному изобретению”, тем более “научному”, что история — река, а не загнивающий пруд, который можно пустить в другую яму, “только правильно выбрать место”.
Вот этот аргумент— справедливость! — и противостоял всегда сторонникам свободы, в том числе экономической; и если требование справедливости со стороны низших классов можно еще счесть проявлением имущественного интереса, то как не признать душевного величия, ну, скажем, за Толстым, для которого греховна сама цивилизация с разделением на богатых и бедных?