— Юрий Львович, вы верите в судьбу?

— У людей моего поколения очень часто не было выбора. Например, в 1929 году резко ухудшилась жизнь в Москве, моя мама пошла работать, потому что зарплаты отца стало не хватать. В результате я пошел в школу на год раньше, чем полагалось. В 1939 году было объявлено, что все, кому исполнилось 18 лет, и кто окончил школу, должны идти служить в армию. А я кончил школу на год раньше, поэтому мне удалось поступить в Бауманский институт, и у меня уже была бронь, потому что этот институт готовил кадры для военной промышленности. За 10 лет до этого ни мама, ни я не могли этого знать. Когда началась война, мы с моими однокурсниками были на практике  в Коломне. В Москве тогда всех от 18-ти, в том числе и студентов, стали забирать в народное ополчение. К нашему возвращению весь план уже был выполнен, и нас по разнарядке отправили в Наро-Фоминск на бронетанковую ремонтную базу. Потом мы вернулись к занятиям. Я как-то зашел в московский шахматный клуб, узнал о проведении шахматного турнира, записался на него и так увлёкся, что пропустил несколько дней учебы. А когда вернулся, оказалось, что мой институт уже эвакуирован, и я опоздал.  Таких опоздавших было много и нам предложили добровольцами пойти в армию — все согласились. Нас построили, на дворе уже был октябрь, выпал первый снег, а у меня на ногах были тонкие брезентовые ботинки.  Военный, который нами занимался, посмотрел на них и говорит: «Вы что, в этих ботинках собираетесь воевать? Пойдите в магазин и купите себе нормальную обувь!» И я отправился за ботинками. А у меня 45-й размер ноги — такого в магазине просто не было. Тогда я решил догонять свой институт, и так оказался в Ижевске, в эвакуации. А из поколения 1922-1924 годов рождения с фронта вернулось всего семь процентов, остальные остались на поле боя. Так вышло, от меня ничего не зависело. Поэтому я волей-неволей верю в судьбу.