Получив из кассы пятизлотовую бумажку, он плюнул на нее и прихлопнул ладонью.

— Порядочек, пани Казя! Вы всегда мне счастье приносите. Хорошее сегодня начало. Прошу прощения, но меня ждут дела. Ведь надо как-то жить…

Продавщица, глядя на мальчика, на мгновение задумалась.

Манюсь же, покончив с официальной частью, переменил тон. Подойдя поближе и оглядевшись, не подслушивает ли кто, он доверительно зашептал:

— Пани Казя, а тот брюнет, Збышек… ну вы знаете… опять о вас спрашивал. Если бы вам вдруг понадобилось какое-нибудь письмецо или весточку, то я к вашим услугам. Для вас все, что угодно, пани Казя, только не заставляйте меня бутылки мыть, я не люблю этого.

Продавщица быстрыми движениями поправила крашеные волосы:

— А что говорил пан Збышек?

— Ну, что… Спрашивал о вас: как здоровье, как ваша почтенная семья, и вообще в этом роде.

— И больше ничего?

— Больше? Больше не помню, пани Казя. Но, если

нужно какое-нибудь письмецо или иную корреспонденцию, к вашим услугам. — Он поднес руку к козырьку и, посылая пухлой продавщице самую веселую на всей Воле улыбку, исчез за дверью.

— Ах, — вздохнула та, глядя ему вслед, — какой милый мальчик этот Чек!

Выйдя из магазина, Манюсь направился к молочной «Под взбитыми сливками», подсчитывая про себя, что он сможет съесть на пять злотых. По дороге он пришел к выводу, что обойдется большой булкой и чашкой молока, а оставшиеся деньги спрячет на дальнейшие расходы.

Выходя из молочной, Манюсь чувствовал себя так, как и должен чувствовать себя мальчик его возраста после хорошего завтрака. Он сунул руки в карманы и засвистел песенку, мотив которой все утро не покидал его: «Николо, Николо, Николино…»

Шагал он весело и беззаботно.

— Как дела, Чек? — спрашивали его.

Он щурил искрящиеся глаза: