— А мы с Анъяром пешком уйдём! — выпалил Марат.

Отец на это ничего не ответил. Повернулся и совсем сердитыми, твёрдыми шагами пошёл к себе в спальню и прикрыл за собой дверь.

— Нет, не умею я правильно воспитывать. Нет у меня педагогического дара, — сказал он будто бы себе. Понятно было, что он очень из-за этого мучается.

— Страшно упрямый, — обиженно прошептала тётя Шура. — Непослушный. И мои слова ни во что не ставит. Уж такая, видно, доля неродной матери.

Марату сделалось грустно.

Анъяр остался в комнате Марата, свернулся на полу неподалёку от его кровати, довольный, что никто его не гонит.

А Марат сам не понимал, почему расстраивает папу. Он же не хотел. Вот как нескладно получается. «Утром попрошу прощения, — решил он, успокаивая себя. — Подумаешь — педагогический дар. Нет, и не нужно, я сам могу слушаться. Безо всякого дара, — говорил он себе. — Всё равно папа хороший». И Марат не заметил, как уснул.

Отец всё-таки встал раньше. Он разбудил Марата, ласково приговаривая:

— Вставай, сынок. Тётя Шура оладьи печёт. Скоро завтрак. Делай зарядку, умывайся, шофёр уже давно поехал на заправку.

— А почему он вчера не заправил машину?

— Времени, наверное, не хватило.

Выехали они ровно в семь часов, когда солнце поравнялось с верхушкой пожарной каланчи напротив их дома.

Марат сел с отцом на заднее сиденье «Волги», у их ног растянулся Анъяр.

Тётя Шура устроилась рядом с шофёром.

Чтобы не было душно, Марат опустил стекло машины. Но тётя Шура сердито сказала:

— Должно быть, хочешь опять ангиной заболеть?

Пришлось поднять стекло.

— Сколько ещё километров до дедушкиной деревни осталось? — начал спрашивать Марат, как только отъехали от дома.

— Далеко. Около ста километров.

— Через сколько часов приедем туда?

— Узнаем, когда приедем.