Там ты словно прогуливаешься по бульвару в никуда. Здесь ты чувствуешь себя проглоченным, подавленным, пораженным миром, который не является вопросом с заранее готовыми ответами, но который представляет из себя сам вопрос, старый, прочувствованный, живой, расстилающийся под солнцем и уже готовый быть погребенным в пески, чтобы возрождаться вновь и вновь, как если бы вопрос, повторенный тысячу и тысячу раз, вобрал в себя могущество и скрытый огонь, являющийся самим Ответом.

Интеллект ни что иное, как способность проглотить "это"; все остальное забавные анекдоты, состряпанные так, чтобы с легкостью циркулировать по мозговым извилинам. Внезапно я наткнулся на "ничто", которое оказалось великолепным нечто, без слов. И всегда это нечто зажигало огонь в моем сердце, огонь, который был всем.

А потом Фивы, подземелья: все говорило со мной, как ни одна книга Запада. Это было очень забавно: все было непонятно и, вместе с тем, исполнено смысла. Витал ли я в облаках? Нет, черт возьми! Ведь было гестапо, бросившее меня в пропасть тотального непонимания. Этот Ужас, он повсюду втихомолку следовал за мной, как если бы весь Запад был повинен в этом. Вся его культура, интеллект, машины были ветром, который втягивала в себя черная дыра.

Достаточно было одного дуновения, как все рушилось, оставались только колоны Луксура. Я смотрел на сумеречные фрески, на иероглифы, полные неосознанного смысла, как вдруг передо мной предстала великая Змея Фив; людишки, стоящие цепочкой друг за другом с венцом великой Змеи вокруг головы, они шли и шли сквозь века, жизни и падшие династии. Куда они шли, зачем, влекомые единым Роком?

---x x x

В течение полутора месяцев мое оцепенение не проходило, и я устремился в другое рождение, не знаю зачем, ведь я уже не был тем, кто родился на улице Джордано Бруно. Но, без всяких сомнений, я был тем, кто умер в одном из подвалов гестапо. Я застегнул свой ранец и сел на ночной поезд, идущий в Каир.