— Но он был осведомителем полковника, — напомнил Славин.

— Об этом ни слова, — нахмурился следователь, — мы с вами с самого начала договорились, что не будем трогать эту тему. Иначе процесс придется объявить закрытым. Про агентуру и осведомителей говорить нельзя. Ни в суде, ни до него, ни после. Это секретная и закрытая информация…

— А в камеру, где сидел Тевзадзе, успели сообщить, и его избили до полусмерти, — зло заявил Славин. — Об этом вы тоже не знали?

— Сожалею, — отозвался Савеличев, — но вы знаете, как работает обыкновенная «тюремная почта». Там свои законы и свои методы передачи информации. Кто-то услышал, кто-то сообщил, кто-то проговорился, кто-то передал, кто-то узнал. Они часто узнают все подробности гораздо лучше нас. Возможно, произошла какая-то утечка информации в милиции. Не мне об этом судить. Но к нашему расследованию это не имеет никакого отношения. А лишь объясняет, почему Проталин и Тевзадзе должны были встречаться в этом доме. Поэтому мы не будем говорить на эту тему в суде, и прошу вас больше не поднимать эту закрытую тему.

— Но это объясняет, почему Тевзадзе пришел на встречу с полковником Проталиным, — возразил Славин, — иначе получается, что он пришел туда только для того, чтобы застрелить офицера милиции.

— Судьям мы постараемся изложить нашу версию, — сообщил следователь, — прокурор, поддерживающий обвинение в судебном процессе, будет в курсе происходящего. Это единственное, что я могу вам твердо пообещать.

Славин взглянул на Дронго. С таким следователем невозможно было договориться. Впрочем, другой, более благожелательный, тоже не стал бы выслушивать любые возражения. Слишком очевидной казалось вина обвиняемого.