То и дело попадались соболиные нарыски, и бежавший впереди Валет тщательно их обнюхивал, но с лыжни свернуть не решался. Однако в конце концов ему попался следок, возбудивший его особый интерес. Он долго его обнюхивал и потом полез по нему, увязая в снегу чуть ли не по уши. Я остановился и не успел закурить, как в кедровнике, совсем рядом, раздался какой-то яростный взбрех, рычание и через несколько секунд азартный лай. Я катнулся под горку и меньше чем в ста шагах добыл соболя, который сидел на убогой, маленькой, полузасохшей кедрушке. По следам можно было разобрать все, что здесь произошло: соболь лакомился опавшими ягодами рябины, и кобель, тихо подобравшись к нему шагов на двадцать, рявкнул, бросился, напугал и заставил искать спасения на первом попавшемся дереве. Вернувшись на лыжню, мы тронулись дальше. Валет опять проверял на свежесть все соболиные переходы и уже во второй половине дня вновь наткнулся на совсем «тепленький» следок, полез по нему, и все повторилось. На этот раз я обратил внимание на то, как медленно и осторожно кобель пробирался через сугробы, это было что-то напоминающее потяжку легавой, которая, замирая и едва переставляя лапы, подводит охотника к затаившейся дичи. Мне даже пришло в голову, что, может быть, не столько свежесть следа, сколько пойманный собакой запах самого зверька служит для нее сигналом покинуть торную тропу и попытаться догнать добычу. Так или иначе, а в этих совершенно непригодных для работы лайки условиях двух соболей мы взяли.

Через день на обратном пути Валет опять таким же манером загнал соболя, но на этот раз, к сожалению, на такой кедр, на который по выражению нашего проводника «хоть медведя затолкай, и то не увидишь». Это дерево, а вернее, два рядом стоящих кедра поднимались метров на тридцать, сплетались ветвями и были облеплены кухтой. Соболь затаился — не шевелился, не уркал, и, сколько я ни ходил кругом, даже с помощью бинокля увидеть его не мог.