Пёс лежал возле конуры, положив голову на вытянутые передние лапы, и даже не взглянул на меня. Я отошёл прочь. Вечером он не только не притронулся к еде, но, увидев меня, отвернулся, словно человек, который презирает обидчика. Я звал его, уговаривал — ничто не помогало. И стало мне стыдно. В чём, собственно, виноват мой Аслан? В том, что отвязался и нашёл меня по запаху? Он так радовался, а я побил его… Это я виноват, а не Аслан. Но что теперь делать? Настроение у меня стало прескверное.

И на следующий день пища в Аслановой миске оказалась нетронутой. Я отвязал своего обиженного друга и по совету дяди Керима повёл в горы, благо был выходной день. Аслан покорно следовал за мной, но вид у него всё ещё был обиженный. Я уж и не знал, как мне добиться его прощения. К вечеру мы как будто примирились, и Аслан разрешил поиграть с ним. На другой день я не подходил к Аслану — так велел дядя Керим, он хорошо знал повадки собак.

— Надо, чтобы Аслан соскучился, — сказал он.

И действительно, на третий день Аслан, увидев меня, уже принялся прыгать, визжать и радоваться совсем как прежде. Мир был заключён окончательно.

Проходили дни. Аслан взрослел. Стал он как отлитый из бронзы. Мускулистый, сильный, подрезанные уши насторожены. Дядя Керим, который про собак всё знал, говорил, что это первый признак настоящего волкодава: уши у него не должны висеть, как у объевшейся свиньи, и их обязательно надо подрезать, чтобы не мешали в схватке с волками. Вот моему Аслану, моему львёнку, и подрезали ушки ещё в месячном возрасте.

Очень мне жаль было расставаться с таким преданным и красивым псом, но делать нечего: я должен был ехать в пионерский лагерь, а Аслану пора было заняться настоящим делом — стеречь овец.