В том же сезоне я был и на громком матче ЦДКА – «Спартак». И день был солнечный, и народу битком. И знал я, что внизу на поле Федотов с Бобровым и все остальные знаменитости моей заочно любимой команды. Но никого не мог различить: я же ничего в футболе не понимал и еще привык к скульптурной статике долго-долго рассматриваемых (тогда они вроде как оживали) журнальных фотографий или словесной динамике Синявского, рождающей иную образную пластику, чем видел я с трибуны, во второй всего раз очутившись на ней.

Большую часть игры я вообще ничего конкретно не различал – поскольку видел все сразу, одновременно, в шумном и цветном дроблении. И лучше запоминались плосковатые реплики тесно сидящих и рядом, и сверху, и снизу, чем игра великих футболистов.

Я настолько раздавлен был зрелищем, что не заметил, как прошел перерыв между таймами, не понял, что команды поменялись воротами… И когда увидел прыжок вперед сгруппировавшегося и плотно обнявшего мяч вратаря, то обрадовался, что это наш Никаноров (я ему накануне письмо написал, но не отправил, не знал, как отправлять, а передоверить никому не мог), а это был, оказалось, спартаковский Леонтьев, тот Алексей Леонтьев, с которым ровно через тридцать лет мы работали и ссорились в «Советском спорте».

Ближе к концу игры я рассмотрел спартаковского игрока, подбежавшего к боковой линии, – он тяжело дышал и показался мне очень старым. И действительно ведь: тогдашний «Спартак» считался «возрастной» командой. Омоложение и возрождение происходили уже на моих глазах.

…Первым футболистом, которого я увидел вне поля, был Николай Дементьев. Вернее, сначала я увидел его «в миру» – он жил в соседнем доме на углу Беговой улицы, – а потом уже на «Динамо».

Но прежде было знакомство – о чем не могу здесь не вспомнить – с человеком, которого мне представили как футболиста. Представили несколько неточно, что выяснилось, правда, не сразу.