В первые дни туман был слабым — мерцающая, как опал, дымка вокруг солнца. По мере приближения к Ньюфаундленду «Полонез» все чаще попадает в густую пелену. Видимость — не больше полумили. Все труднее ориентироваться по солнцу — свет его рассеивается, словно сквозь матовое стекло. Горизонта не видно, его скрывает серо-белый муслин тумана. Я каждый день слушаю сообщения о передвижении льдов и на карте отмечаю треугольниками границу появления айсбергов. В любую минуту можно проскочить ее. Пока же я непрерывно слежу за температурой воды и воздуха.

Почти у самого изголовья моей койки на стенке висит прибор, который всегда вызывает интерес у всех, кто посещает яхту. Это — электрический термометр, сконструированный товарищем по яхт-клубу, научным сотрудником Варшавского политехнического института Ежи Костро (Ежи — один из тех деятелей парусного спорта, кому «Полонез» обязан своим существованием). Снаружи к борту яхты прикреплен датчик, непрерывно выдающий значения температуры с точностью до половины градуса. В журнале я отмечаю: температура воды 12 °C, воздуха 10 °C.

Сегодня суббота, пятнадцатый день гонки. Ни туман, ни штормовой ветер не меняют установленного на «Полонезе» правила: по субботам я бреюсь. Вода от тряски проливается, мыло попадает на нос вместо усов, на лице несколько порезов. Но уж лучше все это, чем заросшая физиономия. Мне больше нравится отпускать волосы, а не бороду.

Краем уха слушаю передачу английского радио и вдруг вскакиваю в сильном волнении. Две «козырные» яхты британской команды недалеко от Ньюфаундленда! «Бритиш Стил» — в шестистах милях, «Стронгбоу» — в семистах. Хватаю циркуль и не верю своим глазам: «Полонез» тоже в семистах милях от Ньюфаундленда! Сильное волнение и слезы, выступившие на глаза, я могу объяснить огромным нервным напряжением, которое является уделом всех одиночных яхтсменов, управляющих яхтами и парусами в условиях, далеких от так называемого благоразумного плавания.