— О несчастный граф де Габалис, — прервал я его смешанным тоном гнева и сострадания, — да позвольте же мне наконец сказать, что я отрекаюсь от этой бессмысленной мудрости, что мне кажется смехотворной вся эта визионерская философия, что мне омерзительны эти объятия с призраками! Как мне страшно за вас! А вдруг какая-нибудь из ваших пресловутых сильфид возьмет да и утащит вас в преисподнюю в самый разгар любовных упоений — утащит, опасаясь, что столь порядочный человек, как вы, может в конце концов осознать все безумие этих химерических страстей и покаяться в своем великом прегрешении.

— Ох, ох, — простонал граф, отступив от меня на три шага, — горе вам, непокорный дух!

Признаюсь, что его поведение перепугало меня, но еще большим страхом я проникся, когда он, отойдя еще дальше, достал из кармана клочок бумаги, испещренный письменами, коих я, за дальностью расстояния не мог разобрать. Состроив скорбную физиономию, он принялся вполголоса читать свою писанину. Я решил, что он вызывает духов, чтобы те погубили меня, и почти раскаялся в безрассудной своей откровенности.

«Если мне удастся выйти живым из этой переделки, — думал я, — каббалист уже ничего не сможет мне сделать». Я взирал на него как на судью, готового произнести мне смертный приговор, и вдруг заметил, что его лицо прояснилось.

— Бесполезно брыкаться, — сказал он, улыбаясь и подходя ко мне, — бесполезно переть против рожна. Вы — избранный сосуд. Самим небом вам предназначено стать величайшим каббалистом нашего века. Вот ваш гороскоп, он не может лгать. Если не сейчас и не при моем посредничестве, ваше обращение все равно свершится тогда, когда это станет угодно вашему попятному Сатурну.

— Ах, если уж мне суждено стать Мудрецом, я без сомнения сделаюсь им благодаря участию великого графа де Габалиса, но, по правде говоря, вам будет не очень-то легко склонить меня к участию в этих философических шашнях.