Сейчас он спокойно и внимательно разглядывал меня, а я глядела на него. Темно-серая, с черными разводами шкура Матроса в двух местах — на левом боку и на плече — зияла узкими прорехами, сквозь которые были видны розовые шрамы. Еще одна отметина чьего-то острого когтя или клыка украшала его тяжелый серьезный лоб как раз посредине между широкими обвислыми ушами.

— К нам? — коротко спросил он меня.

— Да вроде говорили, что охотиться буду, — ответила я неуверенно.

Два других пса подошли поближе и сели возле меня:

— Так ты еще… новичок?

— Не охотилась ни разу? О-о-о… Еще учиться придется!

— Да ты, кажется, и не охотничья!?

— Думаешь, это просто? Нет, ничего не выйдет!

Матросу надоело слушать болтовню приятелей, и он перебил их:

— Ну, хватит! В лесу посмотрим. Щабух тоже, между прочим, не охотничий, а простая дворняга. Зато работает получше вас, болтунов.

Псы пристыженно замолкли.

— А где этот, который Щабух? — спросила я.

— Выздоравливает, — коротко, но неопределенно ответил Матрос и отправился через двор к другой будке.

Он здесь, в лесничестве, и жил, а «двух болтунов» в тот же вечер куда-то увезли.

Ночью мне снились кошмары. Я то и дело просыпалась, дрожа всем телом и лязгая зубами.

Утром уехал мой хозяин Ахмат. Он весело и в то же время грустно попрощался со мной, предварительно познакомив со своим братом-лесником, с которым они были похожи, как два новорожденных щенка одной масти. Только имя у лесника было другое — Ибрагим, да совсем другие запахи. От Ахмата пахло овцами, дымом и сыром, а от Ибрагима — лошадьми, табаком и сыростью. Ну, а собаками несло и от того и от другого.

В первые дни (и особенно ночи) я тосковала по своей родной ферме, хотя и нельзя сказать, что новое место мне не понравилось. Во дворе полно разной живности, а кругом лес со своими заманчивыми тайнами и загадками, которые мне не терпелось поскорее раскусить.