Вот прикинь, вчера сумасшедший гонорар получила, а радости ноль. На душе сплошной непокой. Так, без всякого удовольствия, шубку из стриженой норки себе и купила. Пришла домой, глянула в зеркало - зашибись. В редакции все бабы будут в отпаде. Одним походом в "шоп" задаваку Козлову, с ее сраным песцом, ниже плинтуса опустила. Казалось бы, радуйся, а на душе, кроме смятения и тревоги, ничего.
- Ты знаешь, то же самое и у меня, - призналась Денисия.
- Что? - испугалась Лариса. - Тоже шубка из стриженой норки?
- Да нет, у меня только смятение и тревога. Так и кажется, за поворотом беда.
- Ты даже не представляешь, как я тебе сочувствую! - вздыхая с облегчением, воскликнула Лариса.
"И есть чему", - уныло подумала Денисия.
Действительно, ощущение беды доставало с утра, и Денисия не могла понять почему. Вчера (вот повезло!) побывала у французского посла на приеме, сегодня премию получила... Конечно, не такой гонорар, как у Ларки, шубку из норки не купишь, но при нашей бедности ничего...
Можно было бы все спихнуть на погоду, но противное мокрое ненастье давно сошло, затих пронизывающий до костей ветер, ударил легкий приятный морозец, и выглянуло наконец солнышко. Оно не очень-то грело, но зато светило с ярким озорством, наполняя девичью душу Денисии иллюзией скорой весны. Казалось бы, все хорошо, но беспричинное ощущение непредотвратимого горя поселилось в груди, пугало и ныло.
Так уже было. Перед смертью матери.
Мать долго болела, все реже звучали ее наставления, все чаще ложилась вялая ее рука на стриженый затылок Денисии и с неожиданной силой тянула непокорную голову дочери к своим бледным губам. Денисия целоваться совсем не хотела.
Она рвалась от безжизненной материнской кровати к детской бесцельности и суетне, нетерпеливо приговаривая: "Ну, мам, ну, я пойду". Расходуя последние силы, мать упрямо притягивала к себе лоб дочери, сосредоточенно опечатывала его поцелуями и со словами: "Мое ты горе", - отпускала Денисию на волю, а сама, утомленная, падала на подушку и отворачивалась к стене, пряча набежавшие слезы.