-- Я хочу знания. Я хочу познать мудрость ваших рук, точность глаза, глубину слуха. Я хочу познать секрет звука.

-- Ты думаешь, что возможно познать и подчинить себе звук? И по желанию извлекать его из инструмента, как дрессированного сурка?

Антонио облизнул сухие губы:

-- Я в этом уверен. И вы это умеете делать. Мастер засмеялся:

-- Глупец! Сто лет мы все -- мой дед Андреа, дядя Антонио, мой отец Джироламо и я сам -- Никколо Амати -- пытаемся научиться этому. Но умеет это, видимо, только господь бог, и всякого, кто приблизится к этому умению, покарает, как изгнал Адама из рая за познание истины. Если ты превзойдешь меня в умении своем, то приблизишь к себе кару божью. Тебя не пугает это?

Антонио подумал, затем качнул головой:

-- Ищите и обрящете, сказано в писании. Если бы я знал, что вы дьявол, обретший плоть великого мастера, я бы и тогда не отступился.

Старик оживился:

-- Ага, значит, и ты уже наслушался, что Никколо Амати якшается с нечистой силой? Не боишься геенны огненной?

-- Нет ада страшнее, чем огонь неудовлетворенных страстей и незнания...

-- Ты жаден и смел, и это хорошо. Но ты хочешь моей мудрости и моего умения. Что ты дашь мне взамен?

-- Разве спрашивает об этом оливковое дерево у молодой ветви своей, на которой еще не созрели плоды?

-- Но ты не ветвь древа жизни моей, -- сурово сдвинул клочкастые седые брови Амати.

-- Вы богаты и славны, великий мастер. Богатство и слава щедро напоили ветви древа жизни вашей. Но ветви не дали плодов. Сто лет ищет род Амати секрет звука...

-- Мой сын Джироламо продолжит мое дело. И моя рука еще тверда, а глаз точен.

-- Джироламо, я уверен, укрепит славу вашего дома. Но он еще ребенок. И такое богатство нельзя держать в одном месте. Разумнее его было бы разделить...

-- Ты уже был резчиком и музыкантом. Почему я должен верить, что ты не раздумаешь быть скрипичным мастером?