Знал ли я? Я позвонил Дин и рассказал ей о неприятностях, которые мне все еще причиняет Девон. После того как мы вернулись в Нью-Джерси, он все больше и больше привязывался ко мне, но по-прежнему то прыгал на стол, то переворачивал все в доме вверх дном.

Однажды он с такой силой ударился о витраж входной двери – единственную претендующую на изящество деталь в архитектуре нашего дома, – что даже свинцовый переплет витража погнулся.

Своей едой он не слишком дорожил, но иногда был не прочь стащить что-нибудь у Джулиуса или у Стэнли. Частенько забирался на кровать Стэнли или занимал его любимое место в гостиной. Мне это не нравилось, поскольку Стэнли никогда не отстаивал свое. Казалось, ему не хватало духа, чтобы дать отпор проделкам Девона. Энергии тоже недоставало. В последнее время на прогулках Стэнли выглядел усталым, тащился позади. Возможно, он уставал уже от одного вида Девона.

Гулять с тремя стало невозможно. Девон вертелся в одном месте, в то время как требовалось пройти в другое, чтобы посмотреть, куда девался Джулиус. Пытаясь выдержать темп Девона, мы уже через сто метров совершенно выматывались. Девон натягивал поводок и тащил меня вперед, Джулиус задерживался, обнюхивая очередной кустик, а Стэнли плелся позади всех, тяжело дыша. Это становилось опасным: я не мог уследить за тремя, я боялся за детей, проносившихся мимо на велосипедах, остерегался машин, быстро выезжающих задним ходом из ворот.

Прогулки решительно становились неприятными. На Девона я то и дело кричал, чтобы он помедлил; на лабрадоров – чтобы они поторопились. Это была как раз та самая жизнь с собаками, какой я для себя никогда не желал.

Впрочем, мой очередной отчет Дин все же не был полностью негативным. Случилось так, что Девон полюбил Джулиуса. Хотя, правду сказать, не было на свете никого, – ни человека, ни собаки, – кто бы Джулиуса не любил.