Для девочки это является образцом исполнения тайных желаний, которые вовсе не осознаны до таких деталей, но которые становятся инстинктивно узнаваемыми при произнесении этого заклинания. Мальчики же тоже произносят эту фразу с торжеством, ибо предчувствуют, что такая постановка вопроса девочками, автоматически разрешит для них проблемы доступности половой жизни, доступности девочек. И самое чарующе-страшаще-непонятное — это монстр-волшебник, он же волшебница, «мохнатый чемодан». Помню, слово «мохнатый» вполне вписывалось в образ женской тайны, которая, как я знал, сокрыта волосами, но «чемодан» мне казался грубым преувеличением по размерам и форме — тайна неправдоподобно представлялась мне прямоугольной, фанерной, с металлическими блестящими углами. Это стихотворение включает в себя весь основной набор матерных слов, открывающий возможность разобраться и в остальном эротическом фольклоре. Услышав и мгновенно запомнив это стихотворение, девочка или мальчик получали замечательный букварь половых отношений.

Самое сложное и спорное, пожалуй — это не столько происхождение, сколько определение, что же является детским, а что взрослым эротическим фольклором. Следует ли называть детским только то, что создано самими детьми? Или детским можно называть то, что циркулирует в обращении детей, даже если это создано взрослыми? Если вещицы типа:

Жених и невеста тили-тили тесто…

не вызывают никаких сомнений, что принадлежат фольклору раннего детского возраста, то кое-какие образчики фольклора позднего возраста с равным успехом могут называться и взрослым эротическим фольклором. Вот пример «взрослого» четверостишия.

Восьмое марта близко-близко, я каждый вечер пью жень-шень, не подведи меня, пиписька, в международный женский день.