Не осуждая ни охотников спортсменов за их недостаточно полное определение всех качеств хорошей собаки, ни тех охотников, которые грубо обращаются с собаками, пишу свой рассказ не ради осуждения кого-либо и злобы, а для того, чтобы охотники прониклись любовью к охоте во всей ее совокупности и полнее ощутили все наши охотничьи радости, к числу которых относятся — и доставляемые охотнику его собакой.

Я любил бывать на охоте, как в обществе охотников — спортсменов, так и в компании с крестьянами охотниками, если те и другие понимали охоту и любили природу.

Любил собак аристократок по происхождению, восхищаясь красотой их сложения и форм. Любил и беспородных собак плебеек, если они имели, кроме полевых качеств, живое сердце и меня любили.

Собаки, с хорошим происхождением и с такой же «школой», любившие только корм, даваемый им охотниками и не проявлявшие привязанности к своим хозяевам, — меня не удовлетворяли, и мне казалось, что охотничья собака, как необходимая принадлежность охоты, как живое существо имеющее ум и сердце, заслуживает большего к себе внимания, и совместная жизнь собаки с ее хозяином — должна проходить в полном контакте и гармонии друг с другом.

Ум собаки, ее привязанность к своему хозяину, понимание его, верность и любовь к нему, — душу собаки, я ставил выше ее происхождения, охотничьей учености, правильности ее прута, носа и других наружных и полевых качеств, и поэтому — избегал брать взрослых и натасканных собак, которые знали (боялись) своего егеря-дрессировщика, или таких, у которых все хозяева, — кто их покормит.

Мне даже не нравилось слово «натаска», напоминая о таскании собак на веревке, парфорсе, плети и других атрибутах «егерьского» обучения охоте.

Большинство собак, натасканных при помощи этих средств, работают в поле — без своей инициативы (обезличены натаской). Работают, как ремесленники и бездушные машины (пластинки граммофонов), и я предпочитал приобретению готовой и чужой, выращивание своей собаки.