— У кого ружье?

— У кучерявого, — ответил он.

На порог вышла миловидная женщина и ответила:

— Мужа нет дома.

— Ружье у него есть?

— Нет, он не убивал собаку.

— А кто же?

— Через два дома пенсионер.

Накал моего негодования возрастал. Подошла жена и мы с ней отправились к пенсионеру. На стук выходит пожилой, оплывший жиром мужчина. Глазки его бегают. Ведет он себя, словно серко в лопухах. Зачем Вы это сделали? Он не стал уточнять что. Было ясно и так что.

— Вы понимаете, меня попросили застрелить.

— Кто просил, когда и зачем? — спросил я, не вдаваясь в церемонию вежливости.

— Хозяйка её.

— А мы кто, по-вашему?

— А если бы Вас попросили нас убить, Вы тоже бы сделали это? И рука не дрогнула бы?

— Скажете. Она не стоит Ваших переживаний.

— Это почему же? Потому что у неё щенки? Пальма ведь беременна. Смерть её — жестокий, садистский поступок. Вы пожилой, почти проживший свой век старик и Вам не жалко было лишать жизни наивное, доброе существо. Скажите, она облаяла, покусала, наконец-таки напала на кого-либо? Но почему Вы и причем здесь Вы? — спрашивал я.

Я говорил старику о любви к братьям меньшим, что и они думают и им жизнь дана один раз.

Он кивал или молчал, но в глаза не смотрел. Вряд ли ему было стыдно. По всей видимости, полагал, как выйти из патового положения. У него не было страха, или раскаяния.

— Пойдём домой, — тихо, но настойчиво позвала жена. — Нам здесь больше делать нечего. Этого человека пронять ничем нельзя. Да и человек ли он? — уже громче произнесла она.