Но он делал гораздо больше. История Дьюи разошлась среди жителей Спенсера. Мы имели к ней самое прямое отношение. Может, показать наш библиотечный ящик банкам? Противопоставить его внешним экономическим силам? Остальной Америке, которая ест наш хлеб, но не заботится о людях, которые его выращивают?

Итак, был уличный кот, брошенный умирать в обледенелом библиотечном ящике, испуганный, одинокий и отчаянно цепляющийся за жизнь. Так он сидел, дрожа всю темную ночь, — и вдруг эти ужасы обернулись лучшим, что могла преподнести ему жизнь. Какие бы ни были обстоятельства его бытия, он так и не потерял доверие к жизни и радость от нее. Он был скромен. Может, скромность не совсем подходящее слово — все же он был котом, — но в нем не было ни нахальства, ни высокомерия. Только спокойная уверенность. Может, это была уверенность живого существа, которое побывало на краю смерти и выжило, безмятежность, которую можно обрести, когда подходишь к концу и надежд не остается, но ты возвращаешься. С того момента, когда мы нашли его, я это знала: Дьюи никогда не сомневался, что все будет хорошо.

И когда он был рядом, мы заставляли и других верить в это. Ему потребовалось десять дней, чтобы окончательно выздороветь и пуститься изучать библиотеку; и когда он это сделал, стало ясно, что кот не испытывает интереса ни к книгам, ни к полкам, ни к другим неодушевленным объектам. Его интересовали люди. Если в библиотеке оказывался кто-то из ее попечителей, Дьюи прямиком направлялся к нему — все еще неторопливо ступая больными лапками, но больше не хромая — и вспрыгивал ему на колени. Нередко Дьюи спихивали обратно, но это никогда не огорчало и не отпугивало его. Он продолжал высматривать колени и руки, которые могут ласкать его, — и все менялось.