На лице Петрухи — старшего лейтенанта военно-воздушных сил России Петра Романчука — отпечаталось лукавое выражение, не покидавшее его физиономии ни при каких обстоятельствах. Однако сейчас это выражение было искажено гримасой страдания. Петрухе очень хотелось оказаться за стенкой. Однако он мужественно крикнул в ответ:

— Командир! Но ты же знаешь, у меня завтра медкомиссия. Не могу!

Он продолжил скрупулезный подсчет капель, выдавливаемых из пипетки, но его опять сбил голос за стенкой:

— Ничего не знаю! Петруха! Дуй сюда! Лапоть ты наш винтокрылый!

— Не могу! — тоскливо ответил старший лейтенант, но уверенности в его голосе уже не было.

— Я пр… Я прии… Я прикзваю! — наконец-то сформулировал, хотя и не очень четко, свою мысль командир экипажа за стенкой.

Петруха задумался, а затем вновь продолжил тискать пипетку.

В дверь неожиданно постучали, что было не принято аборигенами, потому как все знали, что двери комнаты неунывающего холостяка Петрухи всегда нараспашку, независимо от того, находился он на земле или в воздухе.

— Открыто! — с некоторым раздражением выкрикнул Романчук, окончательно сбившись со счета капель, выдавливаемых из пипетки в стакан.

— К медкомиссии готовишься, лейтенант? — раздался над его головой незнакомый голос.

— Старший лейтенант! — со значением рявкнул Петруха и поднял глаза.

В этот момент у него отвисла нижняя челюсть: перед ним стоял генерал-лейтенант, на кителе которого с левой стороны скромно и одиноко висела звезда Героя Советского Союза.

Романчук закрыл рот и вскочил, вытянув руки по швам:

— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!

На спутника генерала, невысокого штатского с абсолютно лысой головой и миндалевидными черными газами под густыми бровями, Петруха не обратил внимания.

— Так ты мне не ответил. К медкомиссии готовишься, товарищ старший лейтенант? — с нажимом на слове «старший» повторил вопрос нечаянный гость.