Дело в том, что семьи многих моих учеников были убеждёнными сторонниками «упрямых», и поэтому, хотя шёл уже двадцать четвёртый или двадцать пятый год правления Мэйдзи, до полного и беспрекословного подчинения запрету тёммагэ на Окинаве было ещё далеко. Моя семья тоже поддерживала «упрямых», поэтому я хорошо понимал чувства, которые возбуждало такое неповиновение решениям правительства. В то же время я знал о больших изменениях, происходивших практически во всех сферах жизни японцев, и уже не мог относиться к проблеме причёски как к чему-то действительно серьёзному.

Министерство просвещения видело эту проблему в ином свете. Раздражённое и напуганное неповиновением жителей Окинавы, оно издало указ, по которому каждый ученик острова должен был отказаться от самурайской причёски немедленно. Однако выполнить указ было гораздо сложнее, чем издать его, потому что дети отказывались расставаться с этой причёской, не хотели ходить в школу и оттягивали начало обучения на возможно более длительный срок.

В результате этого указа в начальную школу приходили ученики-переростки, и учителям с ножницами было не под силу справиться с ними. Кроме того, многие из учеников занимались каратэ, которое к тому времени стало распространяться на Окинаве более открыто. Учителя начальной школы, которые пытались насильно подстричь своих учеников, часто убеждались в собственном бессилии.

По этой причине учителям, знакомым с приёмами каратэ, начальством было поручено немедленно поймать и подстричь тех учеников, которые тоже занимались каратэ. До сих пор я часто вспоминаю этих детей, «пленённых» после короткой и ожесточённой схватки и принуждённых подчиниться неумолимым ножницам. Они стояли со слезами на глазах, но крепко сжимали кулаки и были полны решимости расправиться с обидчиками, лишившими их символа мужественности. Как бы то ни было, за короткий срок головы всех наших мальчиков были чисто выбриты, и ненужные страсти вокруг самурайской причёски прекратились навсегда.