— Ладно, нет уже никого. Беги.

Из-за помойки вылетел стремительный черный силуэт.

— А-а! Блин! Крошка, ко мне!

Она не слышала. Она слышала только Его дыхание, только Его запах — волшебный, выбивающий остатки желания подчиниться Папиной команде.

— Господи, а где собака?

— Убежала ваша проститутка. С ризеном этим долбанным.

Надя всплеснула руками и захохотала.

— Эх ты, охранничек. Даже собаку доверить нельзя. Где теперь её искать?

— Я вам, блин, не спринтер. Думал, помру — так бегать! Не догнать их. Летят ещё так красиво — при лунном свете, бок о бок.

С улицы долетел виноватый лай.

— О, вернулась! Любовь любовью, а жрать-то охота.

Крошка прислушивалась к себе. Что-то происходило в ней. Приближалось нечто желанное, но в то же время волнующее и пугающее.

— Не скули, моя хорошая. Родим, не волнуйся. Дай почешу животик.

Щенков было трое. Когда они, отталкивая друг друга, тянулись к соскам, Крошка жмурилась от счастья. Даже когда прикусывали острыми, как иголочки, подросшими зубками — терпела.

* * *

Этот человек не понравился ей сразу. Было что-то в нём неотвратимо-ужасное.

— Раздевайся, сейчас я её в ванной запру. Крошка, не рычи!

— Они всегда чувствуют, что за щенками пришли… О, какие красавцы! Как ты говоришь, ризенбоксы?

— Ну а как ещё назвать, если мама — боксер, а папа — ризеншнауцер? В любви рождены.

— В паспортах придется писать «метисы». Нет пока такой породы — ризенбоксы.

Крошка в ужасе бросилась к корзине. Её детей, её кровиночек не было. Она искала в корзине, под шкафом, она плакала и звала их…

— Крошка, они уже большие. Им пора выбирать себе хозяев. Дети всегда уходят, Крошка.

От Папиных рук, привычно поглаживающих спину и чешущих за ушком, становилось легче.

* * *

Мир стал совсем понятным.