На очной ставке молодой крикнул в сердцах: «Я тебе говорил, грохнуть его надо было там, в посадке!» На что подельник, усмехнувшись, ответил: «Успеется, — и, посмотрев на Алика в упор, добавил: — Недолго ему землю топтать».

Дали им по восемь лет. Для инженера начались томительные дни… месяцы… годы в ожидании обещанной мести. Портрет его и в самом деле попал в газету, о нем заговорили в городе, на общем собрании коллектива вручили какую-то грамоту ОВД.

А потом все смолкло.

Он нутром ощущал приближение рокового часа, не находил утешения в загулах, перестал проявлять активность, сторонился друзей, замыкался день ото дня. Поначалу ему помогли замести следы: переехать в другой район, поменять номерные знаки, а потом, при участии райкома партии, и машину. На том забота о судьбе инженера кончилась — о происшествии вдоволь наговорились и забыли о нем, Севостьянов просто надоел, стал никому не нужен.

После смены боялся возвращаться домой, подолгу просиживал в шахтерских кильдымах, заливая страх водкой. Продал машину, опять поменял квартиру, не назвав адреса даже друзьям. В конце концов уволился, стал работать в ремстройцехе сменным мастером — подальше от тех мест, где его знали.

На него было всем наплевать, и это породило злобу. Слова начальника горотдела: «Может, у твоей двери караул поставить?» — переполнили чашу. На смену былой общественной лояльности пришла ненависть к людям: казалось, все видят его состояние и втихаря посмеиваются над ним. Ненависть распространилась на режим, толкая на противоправные действия. Странно, но вместе с этим стала вдруг возвращаться уверенность, постепенно исчезал страх. Появилось желание жить, но уже не по общественным, а по своим законам: «Я вам помог, рисковал, а вы меня бросили на съедение уркам, предали?! Стал ненужным? Так почему я должен ориентироваться на вашу мораль и ваши порядки?» Он купил ствол — старый, с войны еще «вальтер» — и кучу патронов к нему. Пусть приходят! Теперь стало даже интересно жить.