Что вы, что вы, Анна Георгиевна, — расплакалась женщина, — простите, ради бога, если что не так, куда же я пойду, ведь где только ни была. Если вы не поможете, не знаю, что и делать.

— Ладно, что плакать-то, ребенка лечить надо. — Бабушка погладила женщину по голове. — На-ка, девонька, чашку, пойди в другую комнату, да молока грудного сцеди.

Женщина вышла. Бабушка налила в тазик кипятку из самовара и запарила березовый веник, а в глиняном горшочке залила кипятком траву череды. Когда женщина вернулась, бабушка убрала со стола, постелила чистое полотенце и положила ребенка на животик. Она достала из тазика веник, подождала, пока он немного остынет, потом положила ребенку на спинку и накрыла одеяльцем.

— Подержи-ка, девонька, чтобы веник не сползал, — сказала она, а сама достала буханку круглого хлеба и вынула мякиш. Трижды бабушка обдавала веник кипятком и накладывала на спину ребенка. — Это чтобы спинка распарилась да поры открылись, — говорила она.

Потом окунула мякиш в горячую воду, в которой замачивала веник, добавила грудного молока, размяла и скатала из него колбаску. Протерев распаренную спинку ребенка грудным молоком, бабушка принялась катать по ней хлебный валик, периодически протирая спинку молоком. Минут через пятнадцать она подала валик женщине.

Ну вот и щетинка твоя, — сказала бабушка, — она-то и не дает малышу покоя.

Хлебная колбаска была утыкана жесткими черными волосками, торчавшими, как иглы ежа, во все стороны. Женщина с недоумением воззрилась на валик, потрогала волоски пальцем.

Ой, колючие какие, да откуда же взялись-то они?

Неважно откуда, были, а теперь нет, — ответила бабушка. — Ты, девонька, сходи-ка на почту, домой позвони или телеграмму пошли, чтобы не беспокоились. Денька три у меня поживете.