20...Ba2 21.Ra1 Be6 22.Qd2 a6 23.Qf2 h5 24.f4 Bh6 25.Be2
Этим белые выигрывают пешку, однако, важная пешка e4 разменивается. Целесообразнее было 25.Bd3 h3 26.Kh1, и ладьи приобретают сильное значение.
25...Nf6 26.Qh4 Ne4 27.Qd8+ Nd8 28.Ba6 d5 29.Be2
На Ba6-d3 ответ был бы Ne4-c5.
29...Bf4 30.Bh5 Bc7 31.Rad1
Этот ход, правда, не искусен, потому что он подставляет ладьи слишком ударам легких фигур, но поскольку черные ограничиваются защитой, белые ни в коем случае не могут выиграть. Например: 31.Bf3 Nf6 32.g3 Nc6 33.Kg2 Kg7 34.b4 Nd7. Угрожать слону e6 невозможно без жертвы качества. Черные принципиально препятствуют жертве ладьи в обмен за слона и пешку. Продвижение пешки h2 против короля g7 не имеет никакой силы; коротко говоря, всякая попытка играть на выигрыш не имеет никаких видов на успех. С другой стороны у черных также нет никаких оснований для атаки. Примерно: после 31.Rad1 f5? 32.Bf3 Nc6 33.c4 Bb6+ 34.Kа1 Nd4, белые имеют, несмотря на по-видимому, стесненное положение, очень сильный контр-ход 35.b3, после которого грозит c4xd5 с последующим Rxd4 и Re1-d1. Партия была на этом месте прервана и при возобновлении призвана без дальнейшей игры ничьей.
Гаванна, 25 апреля.
Снова прошла неделя, и новый проигрыш, так что положение теперь таково: Капабланка - 4, Ласкер - 0, ничьих 10. Это решает судьбу матча. Он проигран, и я предложил его сдать. Сейчас обсуждают, принять ли мое предложение. Конечно, если бы я владел моими силами и здоровьем, я продолжал бы игру, хотя, без всякого сомнения, матч спасти уже нельзя. Но симптомы моего физического упадка умножаются, а дни становятся все жарче, напряженное мышление - все опаснее. Не в упорной борьбе теперь я нуждаюсь, а в покое, чтобы не причинить себе вреда на долгое время; а этим я ни в коем случае не хочу рисковать.
Проигранная мною на этой на этой неделе партия стояла для меня очень хорошо. Но к исходу четвертого часа, когда контрольное время уже было близко, я был почти истощен и несколькими явными промахами уничтожил весь свой стратегический план. Как сквозь туман смотрел я на шахматную доску, и голова моя подозрительно болела. Это было мне предостережением, и я внял ему.