Измотанным работягам, трудившимся сегодня без обеда, он на радостях распорядился выдать пару ящиков дешевой водки, а «элиту» пригласил распить у костра «несколько бутылочек «Бургундского». Мы с Таней от угощения отказались и, наскоро поужинав, ушли в палатку, но все прочие «гудели» допоздна. Гастарбайтеры горланили песни: украинцы – украинские, молдаване – почему-то цыганские. У «элитного» костра фальшиво бренчал на гитаре Шевченко, громко спорил сам с собой быстро окосевший Сперанский. Откровенно лапались Залумян с Сержиком, дуэтом подвывая популярный среди гомиков шлягер из репертуара Бориса Моисеева...

Угомонились они далеко за полночь, когда налакались до свинского состояния и отрубились кто где сидел. Даже до палаток не доползли! А ближе к утру мне приснился на редкость реалистичный, страшный сон. На сей раз не связанный напрямую с моим преступлением.

По поляне, в ярком свете луны, не спеша, по-хозяйски прогуливался отвратительный старик: сгорбленный, крючконосый, облаченный в черную хламиду до пят, испещренную вышитыми золотом пятиконечными звездами. Седые волосы старика развевались по ветру, нечесаная борода торчала веником, в глазах горела демоническая злоба, а длинные, грязные ногти на скрюченных пальцах напоминали когти. На высохшей шее на массивной золотой цепи висела квадратная платиновая пластина, покрытая причудливыми гравированными письменами.

Поляна же выглядела совсем как накануне, по окончании всеобщей попойки: распахнутые пустующие палатки, тлеющие угли костров. Возле них – неподвижные, храпящие тела... Неожиданно старик остановился и вперился лютым взором в место раскопок. Тонкие синеватые губы медленно растянулись в торжествующей сатанинской улыбке.