Она служила в аптеке и животных не любила, никогда не держала их. Она сама достала яду, стрихнин или мышьяк, взяла кусочек мяса, запрятала в него отраву, подошла к Нигеру и позвала его в сад... Как она потом сама говорила, взгляд собаки преследовал её много лет после этого. Нигер как бы снова вдруг начал видеть. В саду она протянула ему мясо, но он не стал есть, только ещё раз посмотрел на неё, а затем заплакал, опустил голову, и медленно ушёл.

Тётя уверяла, что она отчётливо видела, как текли слёзы из его глаз, полных грусти и упрёка. «За всю мою верную службу...» – говорили эти глаза. Повторить всё снова тётя не могла. И вообще после этого она даже изменила своё отношение к животным.

Но что же всё-таки делать? Мучается собака, истощала так, что только кожа да кости... Оставалось – пристрелить.

Отец сам не мог, попросил одного знакомого, чтобы тот сделал, а сам ушёл далеко в горы, чтобы не видеть и не слышать.

Когда потом мы говорили с этим знакомым и он вспоминал Нигера, он всегда говорил:

– Вот ведь какой умный пёс, и слепой, и глухой, и параличный, а как начал я подходить к нему, так он словно почувствовал, что к нему смерть идёт, пытался подняться и убежать от меня... А потом сел, уши свесил и глядит, укоризненно так глядит: «Что ж, дескать, делай, стреляй, коли взялся...»

Охотник этот убил за свою жизнь много медведей и волков. А сколько дичи – глухарей, тетёрок, рябчиков, вальдшнепов – не перечислить. Но и у него не поднялась рука на Нигера. Нет, не поднялась. Опять Нигер поднял свои полуслепые глаза, и такая в них была тоска и печаль, что у охотника, как он говорил в своё оправдание, не хватило духу спустить курок.

Дома у нас в это время стоял страшный плач, так всем было жаль Нигера, навсегда расставаться с ним. И вдруг глядим, идёт этот охотник обратно, а позади тащится наш Нигерушка. Ноги заплетаются, пошатывает всего то в одну сторону, то в другую, а всё равно тянется домой... Куда же ещё? Ведь он прожил тут всю жизнь...